Актуальная тема
С.СИРОТКИН. Имеет ли ?право на самоопределение? отношение к праву?
Тема нашего семинара ? не горячие точки Российской Федерации, не горячие точки бывшего пространства СССР и СНГ, а все-таки проблема самоопределения, право народов на самоопределение. Я хотел бы высказать некоторые общие соображения по проблеме самоопределения, а также частные замечания по обсуждаемым конкретным вопросам. После интереснейшего доклада профессора И.Блищенко участники семинара буквально обрушились на него с вопросами. Мне кажется, что здесь есть некая жажда простора и ясного решения, желание найти в международном праве все ответы на те вопросы, с которыми мы сталкиваемся в реальной и многоообразной практике. Однако давайте сначала вспомним вообще, что такое право, что можно ожидать от права. Самый верный способ испытать глубокое разочарование ? это подойти к человеку или инструменту с ожиданиями, которые никогда не будут оправданы. Хотите получить разочарование от чего угодно, начиная от книги, кончая человеком, так предъявляйте к нему требования, которым он не может соответствовать.
Но это вообще, а что касается права, следует помнить ? право отнюдь не панацея и не решение всех проблем. Право по сути своей есть минимально приемлемый вариант компромисса, самый поганенький, но твердо гарантированный. В этом суть права, и ни в чем более. В этом ограниченность права, но и его могущество. Это первое.
Второе. Право ? это, если угодно, результат договора, результат попыток решения общих повторяющихся положений. Подчеркну ? повторяющихся! Этого-то и нет в вопросах самоопределения; нет и быть не может. Потому и бессмысленно даже пытаться найти в международном праве исчерпывающий ответ на каждый конкретный случай, в том числе и на вопросы самоопределения.
Эти рассуждения могут показаться абстрактными, но это и есть то общее, без чего мы не найдем ответа на конкретные вопросы. Право есть некоторая модель разрешения ситуации, где все нормально. В праве все более-менее четко и ясно определено, ограничено, нормализовано. Но это еще не решение конкретной проблемы, существуют механизмы правоприменения. Без этого право остается сборником документов, лежащих на столе. Смысл правоприменения состоит в том, что общая норма индивидуализируется в каждой конкретной ситуации. Это единственный подход, с помощью которого можно использовать и понимать международные нормы о самоопределении народов, о самоопределении как принципе международного права.
Откуда пришел, как родился, каков исторический генезис этого принципа? За ним стоит расколотость мира, его биполярность, ушедшая, к счастью, в прошлое. На самом деле лозунг самоопределения в том виде, в котором он существует в международном праве и в двух пактах, ? это лозунг, принцип, который являлся одним из средств, способов и результатов идеологической борьбы двух систем. За пределами этого он не воспринимался. В этом его пропагандистская функция.
Эта функция идеологическая, функция пропагандистская, это не рабочий инструмент, в котором могут быть четко решены и ясно определены политические проблемы, связанные с самоопределением народов. Именно народов, поскольку о самоопределении этносов в политическом аспекте речь вообще не идет нигде в международном праве. Говорится о народах вне этнологической интерпретации этого термина.
Так вот, исходя из этого, мы увидим, что лозунг самоопределения до такой степени внутренне противоречив и размыт, что никаких точных, формальных критериев быть не может. Я как-то говорил однажды на семинаре ?Правовые аспекты чеченского кризиса?, что никто нигде и никогда не определил уровень, с которого начинается право на самоопределение. Чеченская проблема с этой точки зрения хоть как-то понятна: народ, крупный народ. Свои вековые традиции, язык, культура и прочее. Но вот географически близкий иной пример: Дагестан с его одноаульными языками. Имеют ли эти субэтносы право на самоопределение? Где вообще тот минимальный уровень, с которого мы можем ставить вопрос о праве на самоопределение? Совершенно очевидно, что юридически эта конструкция не может быть сколь-нибудь удовлетворительно интерпретирована. Право вообще имеет четкий признак, право должно быть формально определено, иначе это не право, а политический документ. Если не подлежит формализации сам предмет, сам субъект, то ставить вопрос о твердой норме, дающей нам некоторый компас, мы просто не можем. Означает ли это, что в этом смысле нельзя вообще ставить вопрос о самоопределении? Нет, можно и нужно ставить. Важно только выделить ту доминанту, которая даст нам возможность подойти более содержательно к вопросу о самоопределении. Кстати, еще об индивидуализации нормы права на самоопределение. Я хочу напомнить, что, кажется, в 1952 году в процессе деколонизации речь зашла о создании специального комитета, задачей которого ставилось определить, достигла ли такая-то территория необходимой стадии самоуправления для того, чтобы она получила независимость. Из этой затеи ничего не получилось.
Вопрос об индивидуализации, о применении существовал и ставился давно, другое дело, что в отношении права на самоопределение ни подобного рода механизмов, ни подобного рода критерия не существует, и пока даже близко к решению этих проблем, к определению критериев не подошли.
Что я полагаю возможным в качестве материала для дискуссии обсудить, так это ту доминанту, тот критерий, который позволит действительно ставить вопрос о самоопределении.
Я понимаю, что в праве всякие аналогии страшно условная вещь. Кое-где аналогии в принципе недопустимы. Однако в данном случае, когда мы говорим о праве на самоопределение, я вспоминаю другой принцип, который был фундаментальным и очень важным в эпоху буржуазных революций конца XVIII века. Право комбатантов выросло, собственно говоря, из опыта английской буржуазной революции середины XVII века, рожденный и сформулированный как право народа свергнуть режим, который не обеспечивает то, что тогда формулировалось как естественная основа существования общества. Теперь вспомним слова американской Декларации о независимости, где совершенно четко и ясно сказано, что не только право, но и обязанность народа ? свергнуть правительство, которое осуществляет политику, не приемлемую, нарушающую естественные права человека. Это главная идеологема и Французской революции.
Вот критерий, который, я подчеркиваю, только на основе принципа аналогии может быть понят и трактован при подходе к праву на самоопределение. Если вопрос о самоопределении в форме сецессии (выхода) ставится в ситуации, угрожающей существованию этноса, культуры, нации, это, я полагаю, законная постановка вопроса. Скажем, повстанческое движение Восточного Тимора, на мой взгляд, не может быть квалифицировано как попытка незаконного сепаратистского движения, ? это борьба за выживание и сохранение народа. Это восстание, которое в принципе должно и может быть оправдано.
Вот этот критерий. Вопрос стоит о возможности физического выживания этноса, народа, культуры, и если в иных формах невозможна самореализация, невозможно самоопределение, значит, даже крайние формы, связанные с выходом из состава государства, ? оправданны и законны. Возможны ли коллизии с принципом территориальной целостности, с принципом неприкосновенности? Да, возможны и даже неизбежны. Я не думаю, что ситуация решается беспроблемно. Но международное право все строится на коллизиях и на механизмах договорных, конвенциональных. Вот это и может быть критерием. Уже звучал здесь тезис о правах человека, о правах народа. Один из выступавших упоминал коллективные права. Я полагаю, что коллективные права могут и должны интерпретироваться прежде всего как коллективная форма реализации индивидуальных прав.
Если мы уходим от этой трактовки, то стоит вопрос о приоритете. О том, что эти права не всегда совпадают. Лозунг приоритета групповых интересов ? класса, расы, нации ? в истории звучал часто. Мы знаем , во что это выливается. Всегда один и тот же итог. Если отталкиваться от коллективных, а не от индивидуальных прав, гражданских и политических прав прежде всего, это становится критерием, который позволяет если не давать строгую правовую оценку, то хотя бы оценить морально-политическую позицию каждой из сторон, вовлеченных в ситуацию самоопределения.
С этих позиций могут оцениваться многие национальные движения, которые так или иначе тяготеют к самоопределению вплоть до государственного отделения и образования самостоятельного независимого государства. Слишком часто эти движения являются лишь формой реализации интересов определенных политических элит, регионально- или национально-политических элит, что совсем не идентично с реальными потребностями наций и народов. Такие критерии позволяют давать оценки и на их основе определять государственную позицию по отношению к тому или иному движению ? как к национально-освободительному либо как к движению сепаратистскому. Только в этом контексте я вижу возможность строгой постановки вопроса о самоопределении. Более строгой и корректной юридической интерпретации права на самоопределение я не знаю.
Ответы на вопросы
О.Орлов. Сергей, считаешь ли ты вообще возможным и нужным проводить работу, может быть, в достаточно отдаленном будущем, направленную на то, чтобы эту нечеткую и невнятную идею как-то ввести в рамки права и создать правовые механизмы ее реализации? Или это невозможно, если исходно нечетка сама постановка вопроса?
С.Сироткин. Ответ для меня лично давным-давно выношен, давно определен. Я не люблю аналогий, но здесь все-таки приведу. Это имеет отношение не только к вопросу о самоопределении, но и, например, об изменении границ между какими-то субъектами федерации, да не важно чего ? не принципиально.
Важно и, на мой взгляд, бесспорно следующее: существует проблема, не получающая своего корректного правового решения. В конечном счете эти решения ищут и находят, но всегда находят его вне, как говаривали в Конституционном суде, правового поля. Если возможно хотя бы в минимальной степени придать правовой характер такого рода противоречивым процессам, то это надо сделать. Это относится и к вопросу изменения границ. Я, скажем, полагаю, что надо не оставлять конфликтность во взаимоотношениях Ингушетии и Осетии, а опр
?
