У него всегда разрушаются цепочки метафорических пар (природа-человек), чтобы создать новый смысл.
?Рыба, лед, человек? ? здесь природа и человек в системе зеркал ? рыба в безвоздушном пространстве замерзшей воды бьется об лед, по которому идет человек, видящий рыбу подо льдом, отражающим его внутреннее состояние, такое же безвоздушное и безысходное.
Багровый закат льет кровавые слезы... Это он, поэт, оттаявший от улыбки женщины, плачет скупыми слезами слепого.
Метемпсихоз ? перетекание образов и видений, процесс углубленный рефлексии по поводу ?цветущей сложности? Бытия в самых разных проявлениях ? это не самоцель, а игра смыслов, работа по пересозданию стиха и мира, в их взаимосвязанности и взаимодействии.
Наиболее общее поэзии Б. Лайпанова ? это его религия жизни, преодолевающая инстинкт смерти, ?конца истории?, ?изжитости современности? ? провозглашаемых каноном постмодернизма.
Это особенность тюркского миропонимания зиждется на огромном во времени и пространстве опыте выживания, исторически присущей интенции. Эта интенция совпадает в конце века с европейской философией, к каковой можно отнести слова Роже Гароди: ?Мир выживет, и ему не придется более прокладывать фарватер по моему пути сопротивления бессмыслице... пытаясь жить по-другому, открывая возможное будущее?.
Не изменяющее Б. Лайпанову ощущение жизни как таковой ? это витальность не физическая, а духовная, которая уходит к древним мифологическим корням, к тюркской общине, к мифологизированному чувству общности, опирающемуся на природные для нее формы этики:
Я не из тех, кто говорит уныло...
Коль завтра в гроб, неужто жить не грех?
Хоть помню я, что ждет меня могила,
Я не могу сдержать счастливый смех...
Тот по душе мне бык,
Что дерзкой силой
Соперничает с грозною скалой.
В стихах ?Однажды я сорвусь со скал?, ?Человек и смерть?, ?Я старый тур?, ?Надпись на надгробье?, ?Звезды выпили мою душу? продолжается старая тюркская письменная традиция, которая началась с Орхоно-Енисейских надгробий VI века. Смерть, устремленная в будущее, стала началом тюркской поэтической метафизики.
?Душа, как птица с дерева вспорхнет,
Коротким и внезапным будет взлет,
Когда бы души без труда могли,
Как птицы, отрываться от Земли,
И, как псалому собирать для гнезд
На небесах лучи далеких звезд...?
Б.Лайпанов
?Заигрывание со смертью? у Лайпанова, спор с Азраилом ? сквозная тема насреддиновских и суфийских притч, принадлежащих к мусульманской ереси, продолжается в его стихах:
Ты болен, стар, ты доживаешь век...
Признай, что гнусен, низок человек...
Признай, я отступлю еще на час...
Признай, старик ? все мерзости от вас!
Скажи старик ? ты все равно умрешь,
Что истин всех тебе дороже ложь,
Смерть ближе жизни, зло ? милей добра?...
Но плюнув смерти в грозный лик,
Вздохнул и умер, не солгав старик.
Поэзия Лайпанова заполняет и вытесняет космическую пустотность суфийской любовью, молитвой красоте жизни, существующей в самих ее проявлениях ? феноменах живой природы. Его антропоморфизм часто выражен в зооморфных субъектах, по сравнению с которыми ? человек не столь идеален.
Конь, Волк и Тур (тотемы тюрков) ? это возобновляющиеся темы поэтического состязания у тюрков. Они ? двойники человека в его сущности и назначении.
Старый Тур в последнем прыжке со скалы перед смертью, Волк ? как концепт свободы даже песни свои поющий, воздев глаза к небу, в отличие от Собаки.
И, наконец, Конь (крылатый, с солнцем в голове, с надеждой в гриве), в антологии тюркской поэзии и эпике, в романных метафорах Чингиза Айтматова, Кайсына Кулиева и Тимура Зульфикарова, в русской поэзии В.Высоцкого и Б. Слуцкого. Тем труднее Лайпанову взойти по планке, чтобы сохранить тавро мастера. Природная пластика, символизирующая человека, историю и саму жизнь в неостановимом беге коней. У него это всегда трехступенчатая структура по принципу китайской шкатулки (природа, век, судьба).
?Пусть Родины моей увидишь ты приметы,
Ее саму, и то, что я пишу о ней:
Хвостами, словно мух, сбивающих столетья,
Свой бег стремящих в вечность, надежд моих коней?.
?Еще землёю стать мы не успели,
Как ей самой грозит смертельная беда.
Скрипят скелеты их. А на скелетах травы
Растут, леса шумят, течет по ним вода?.
?Луга от их мочи цветами покрывались
От ржанья яркий свет струился с высоты...?
?Пословицы такой мне смысл давно уж ведом
Собака мчится лишь за мчащимся конем.
Вот так же и мой стих за вашим ржаньем следом
Рванулся и бежит сквозь время на пролом?.
Стихотворение Б. Лайпанова ?Когда идут, дорога, по тебе? ? заканчивается словами, обращенными не только к опыту предков, но и самому новейшему настоящему: Ломать дороги ваше ремесло / Дороги, что вы сами выбирали.
Камни, на которые опираемся, ? это уже символ Кавказской мифологии. Новое мифологическое мыслительное пространство материи камня и древа, неспокойной и чистой воды, скал и парящих орлов и сверкающих молний, требующих высоты и тренированности духа.
Лайпанов выстраивает в общетюркской новую модель богоборческой мифологии, преодолевающей плоскость традиционной колеи.
ЗЕМЛЯ и НЕБО В ПОЭЗИИ ЛАЙПАНОВА
Вертикали от Земли к Небу и обратно ? это, как бы ?вольтова дуга?, которой напряжена вся его поэзия.
День рождения поэта 12 апреля ? День космонавтики ? это событие почти мифологическое для поэта. Пересечение границы миров, завершающее естественное, присущее человеку восстановление прерванной связи с Небом в процессе мироздания. В этом прорыве ? восхождение к трансценденции на ?ядерном? уровне стиха и всей его поэзии. Механика духа преодолела физическую плотность земного притяжения, в постоянной этической оппозиции семи слоев Земли и пяти слоев Неба, отнятого человеком. ?Как зародыш, пробив скорлупу яйца? ? человек в космосе, расставание души с телом на карнизе скалы в высверке молнии, невидимые дневные звезды, Родина на семи звездах Большой медведицы ? это образные молекулы стиха, которые потом усложняются и связываются в новую оппозицию. Тяжесть земных бед не дает человеку оторваться от Земли и: ?У Жизни на челе ? черные отметины, а у Смерти на темном челе ? светлые блики?.
Стихотворения ?Белый баран и Черный баран?, ?Сердце ? солнце?, ?Женщина ? лето?, ?Луна и женщина?...
Черный баран апокалипсиса и Белый баран сотворения, в стуке их рогов ? вечная схватка, и человек пытается удержаться за их рога. Ёрюзмек и Кызыл Фук ? перволюди из эпоса, поделившие Небо на Доброе и Злое. Преисподняя и Небо (стихотворение ?Змея и Голубь?). Голубь со змеиными глазами и Змея с нимбом Голубя ? в этом дерзком сопоставлении, проглядывает в наше сегодня древний хтонический Хаос, грозя новыми бедами.
Сочетание архаики с модерном неисчерпаемо для самообновления поэзии Лайпанова.
Небо покажется серым от пыли,
Она садится на пыльное дерево,
Как душа дерева, вышедшая наружу,
Птица с обожженным зеленым огнем крыльями.
Это тот же персонаж, олицетворяющий извечную неполноту человека из-за отсутствия Небесного.
РЕЛИГИЯ
Обращение Лайпанова к Исламу, в лоне которого всегда развивалась восточная поэзия, включая еретический суфизм и хуруфизм, является продолжением культурогенного начала его поэзии.
Первые большие поэты Карачая и Балкарии начала XX века начинали как религиозные деятели. Мусульманская просветительская традиция продолжилась до 40-х годов XX века, оставляя в своем поле все значимые поэтические имена.
Рубеж и начало века, знаменуемые, обычно усилением религиозного начала именно в поэзии, как ?керамат? (ясновидение, пророчество) ? т.е. прямая речь, божественного новопроисхождения. В карачае-балкарском сознании импульс творчества прямо связан с легендой об откровении, явившемся Пророку Мохамеду.
В конце XX века карачаевский поэт, прошедший вместе с веком трагический путь от богоборчества к покаянию, испытавший разрушение самих основ жизни, артикулирует вопрос из суры Корана ? ?Поэты?: ?Кому поклоняетесь вы (поэты)?? И отвечает: ?Камню и древу. Языку, который дала мать?. Вместо ожидаемого из всей его поэзии вывода ? Добру, Совести, Достоинству Человека, Нации. Это экспликация, вывод за скобки не исчерпывает, но заостряет тезис о человечестве, как группах людей, объединенных Верой, Разумом и Культурой. Как в Коране ? ?сонмы?, ?толпы?, ?группы?, а не глобалистски распыленное статистическое человечество: ?Миллетчиме, эмда Умметчиме? (Я представитель нации и религиозной общины). Ведь не ?маркированный? родом, нацией человек не может быть верующим. Этика общины приравнивается к религиозной, оберегает от атомизированного распада и универсализации.
Прямая зависимость современного мира от научных открытий, погрузившая в пустоту отдельного человека, в Восточном и Евразийском пространстве опровергается изначально: ?Богопознание есть поражение разума?, и возврат к религиозной парадигме вовсе не означает регресса духа.
?В огне совести и веры? ? название одного из последних сборников; в подзаголовке старое, жанровое обозначение тюркской поэзии ? ?Дефтерле? ? тетради Добра и Зла. Исламские тетради ? вольная, некнижная форма спонтанного Слова, Столпы Веры и Прямой путь к Богу в преддверии Конца, обозначенного, как художественная реальность. Поэт очищает эти столпы от схоластических наслоений в огне трагического века. Это уже прямой Путь, отягощенный сатанинским извращением всех национальных и среднечеловеческих этических норм, требующих покаяния и осознания. Он точно регистрирует ?признаки жизни? сохранившиеся в уже происходящем на глазах замедленном апокалипсисе.
Суры Корана он дает в метафизическом прочтении.
Для Лайпанова такая ?ортодоксальность? ? это возврат, похожий скорее на бегство, ?бегство? в том культурологическом понимании, в каком совершили его Гёте, Гердер, Константин Леонтьев, Б. Соловьев и другие филоориенталисты, трактовавшие позитивный опыт мусульманской уммы.
