а определить законом сколь угодно долгий, сколь угодно сложный, но легальный механизм, который был бы приемлем для обеих сторон. Пускай это будет сложный механизм, но это должен быть правовой механизм. Я полагаю, что ответ на вопрос о праве на самоопределение должен состоять из двух стадий, двух компонентов.
Один, если не пожарный, то по крайней мере более-менее оперативный, второй ? стратегический. Первый ? попытка как минимум начать те процессы, запустить те процедуры диалога и согласования, которые, скажем так, потенциально обещают приемлемое разрешение конфликта.
Я обращаю внимание, что политически это всегда оправданно, что начало диалога по сколь угодно сложной проблеме ? это всегда отход от позиции жесткого неприятия и конфронтации. Переговоры могут быть какие угодно сложные, но худой мир, как известно, лучше доброй ссоры. Поэтому эти механизмы надо искать.
Более того, я полагаю, что их в принципе можно найти, не идеальные механизмы и не всеобщие механизмы, но механизмы, приемлемые для каждой конкретной ситуации, для каждого конкретного случая. Но это, напомню, тактика.
Что касается второго компонента, стратегии, то мне гораздо симпатичнее иное ? создание режима, скажем, соблюдения прав каждого человека, создание такого режима, в котором вопрос о коллективном самоопределении, коллективном обеспечении индивидуальных прав не встает. Я понимаю, что это идеальная, сложная и довольно условная конструкция, но, однако, мы видим в той же Западной Европе кроме тенденций, связанных с этническим взрывом в XX веке, с проблемами сепаратизма в той или иной форме, иные и синхронные тенденции интеграции, которые все-таки преобладают. В том же Квебеке 51% граждан проголосовали все-таки за существование в составе Канады, а до этого ? вопрос расширения автономии Шотландии, где тоже стало ясно, что существующие формы государственности в достаточной степени обеспечивают соблюдение прав граждан, а это является основным и более понятным для отдельного человека.
Что касается лозунга самоопределения наций и народов, сама терминология, само говорение это, к счастью, ? это все-таки удел не массового сознания народа, а интеллигенции, для которой это способ самоидентификации. Напомню, что узконациональный тип ориентации свойствен в первую очередь именно интеллигенции.
О.Егоров. У меня есть замечание и вопрос. Первое. Мне кажется, с учетом того, что мы живем в мире интерпретаций, утверждать, будто индивидуальные права человека ? настолько совершенный механизм, насколько право на самоопределение механизм несовершенный, очень сложно.
И вопрос такой. Иногда ситуация такова, что для группы населения этот несовершенный механизм ? право народов на самоопределение ? является единственным орудием борьбы против такой интерпретации прав человека, которая оказывается на деле пагубной для них.
Например, 25-я статья Всеобщей декларации прав человека гласит: ?Каждый имеет право на уровень жизни ... и т.д.?. Трактовка такая. Чукчи жили очень плохо в ярангах. Для того чтобы стандарт жизни чукчей повысился, построили многоэтажные бараки и переселили их туда. Право человека соблюдено. Чукчи не в состоянии жить в этих домах психологически. Они сваливают все в одну комнату и живут в этих домах, как в ярангах. Они говорят: ?Этого нам не надо. Пожалуйста, не соблюдайте нашего права, нам так жить неудобно?. А им отвечают ? мы соблюдаем права человека. Тогда они говорят ? нам этого не надо, мы самоопределяемся. Что делать в таком случае?
С.Сироткин. Спасибо за отличный вопрос. Ну, во-первых, что касается этих интерпретаций, однозначности и неоднозначности. Интерпретация означает, что предмет неоднозначен. Если бы все было ясно, то не было бы необходимости в интепретации; было бы точное определение того, о чем мы говорим. Поэтому и мои интерпретации, конечно, субъективны. Это первое.
Второе. Вы говорите о том что в пятиэтажный дом переселяют славного труженика просторов тундры. Что по этому поводу можно сказать? Я не понимаю, кто в данном случае, кроме районного отделения милиции, интерпретирует права человека как право что-то навязывать. Право человека, в том числе право чукотского жителя, это прежде всего право выбора. И то, что в течение длительного времени проводилась политика, о которой вы говорите, это как раз есть совершенно ясный и четкий признак того, что права человека не только не соблюдались, но откровенно нарушались. Это тот случай, когда движения, в том числе и самые крайние движения за самоопределение, могут быть и являются совершенно закономерной реакцией на такого рода широкомасштабные нарушения прав человека. Так что в данном случае речь идет именно о нарушении прав человека, потому что чужая жизненная модель, чужая модель существования навязывалась против воли человека. Вы подтвердили тезис, на котором я настаивал.
Н.Новикова. Разве право на самоопределение не является основой обеспечения права на культурную идентичность, а должно рассматриваться только как политическое право?
С.Сироткин. Когда я говорил о праве на самоопределение, я брал крайние формы. Я брал известный тезис марксизма, абсолютно справедливый, что всякое сложное явление легче всего познать в его законченном варианте развития. Я взял крайние формы именно потому, что это предельное выражение, где наиболее четко выявляется противоречивость этого процесса. Что же касается самоопределения, то, на мой взгляд, здесь есть некая бесспорная посылка, состоящая в том, что любая форма самоуправления необходима для того, чтобы сохранить и обеспечить идентичность данного народа, для того, чтобы права данного народа, которые могут быть реализованы коллективно и нуждаются в такой форме, были реализованы. В этом смысле любые формы, любые функции, любые сколь угодно широкие пределы самоуправления могут быть только оправданны.
Когда Игорь Блищенко, с большинством положений доклада которого я могу только согласиться, сказал о выравнивании статуса субъектов федерации в России, я подумал, что это, но на мой взгляд, тупиковый путь. Именно потому, что многие этносы, сосуществующие в рамках Российской Федерации, для того, чтобы сохранить собственную идентичность, нуждаются в иных формах управления, чем русское население Воронежской губернии или Нижегородской. Именно поэтому я допускаю асимметричность федеративного устройства, федеративной структуры.
Более того, я полагаю, что нарастание асимметричности, связанное со спецификой, с особенностями этногенеза каждого народа, ? это не патология развития федерализма, а его нормальная закономерность. Это противовес либерально-демократической-Владимиро-Вольфовичевск ой идеологеме о превращении России в совокупность губерний. Не губернизация, а как раз диверсификация форм, в которых организовано сосуществование множества народов на территории России.
Вот, мне кажется, магистральная линия. Это же имеет и иную грань, которой мы сегодня вскользь коснулись, говоря о коренных народах. Это и вопрос о дискриминации, вопрос о позитивной дискриминации ? предоставлении дополнительных преимуществ тем народам, которые нуждаются в специальных мерах для того, чтобы были сохранены их идентичность, их культурный уклад, ? это необходимое условие равенства. То есть известный парадокс о том, что всякое последовательное равенство включает в себя обязательное неравенство. Равенство не механический процесс. Так что, полагаю, форма самоуправления в очень гибких, очень разнообразных формах ? необходимое условие для того, чтобы самоопределение не приобрело крайние экстремистские формы сецессии.
http://www.pravo.vuzlib.net/book_z428_page_10.html
